Начальные дни марта 53 года были тревожными. Заболел Вождь и Учитель всего советского народа. Радио и газетные сообщения становились всё более напряженными.
Город Фрунзе в начале шестидесятых был небольшим и компактным, хоть и являлся столицей союзной Киргизии. Центр города группировался вокруг здания Дома Правительства.
Позади Дома располагался музей М. В. Фрунзе, перед зданием Дома — площадь для демонстраций, на углу площади престижная (тогда женская) школа №3, на расстоянии квартала парк имени Панфилова, сразу за школой Дубовый парк с русским театром драмы, небольшой стационарный цирк. А напротив Дома, через сквер, здание Академии Наук Киргизии. Этот сквер служил уютным местом отдыха жителей и тянулся метров на сто, сто двадцать. Он начинался от «большой» площади и заканчивался маленькой площадкой перед Академией. В начале сквера лицом к Дому, спиной к Академии, трехметровая фигура Сталина на постаменте из мрамора. Во время демонстраций он, вместе с местным правительством как бы принимал парад.
У подножия всегда был роскошный цветник, а с обеих сторон дугообразно располагались доски почёта в виде полукруглых стен с вмонтированными портретами передовиков производства и всяких почетных граждан. Они тоже «принимали парады». В центе сквера — фонтан в виде чаши с изливающейся водой — предмет вожделения малышей в летнюю жару. Вытянутые роскошные клумбы с розами, сквер обрамлён живой изгородью, пышные кусты-деревья сирени и жасмина дивно благоухающие весной. На Первомай, после салюта, который производился из пушек с маленькой площадки перед академией, после снятия оцепления, разрешалось обламывать сирень всем, кто пожелает. Мотивировали эту «акцию» тем, что чем больше ломают, тем обильнее цветение следующей весной. Сквер все любили и называли «скверик».
Начало того марта было довольно прохладным. Утром, пробегая в школу мимо Сталина, мы ёжились от холода. Днём было гораздо теплее. Сквер стоял по-весеннему ярко зелёный, но еще не разноцветный: цветы только-только набирали бутоны, сирень ещё не зацвела. Прибежали в школу, начались занятия. Длинный, тревожный звонок прозвучал в середине третьего урока. Испуганная историчка распорядилась оставаться в классе и выскочила за дверь. Все напряглись. Минут через пятнадцать нас построили и повели в школьный актовый зал. Там, на сцене уже стоял большой портрет Сталина с траурным крепом на уголке окруженный цветами в горшках. По бокам — знамёна. С двух сторон пионеры держащие салют. Директор дрожащим голосом объявила, что скончался Великий Вождь и Учитель Иосиф Виссарионович Сталин. Мы стояли в оцепенении, не понимая, что делать. Кое-кто заплакал, учителя тоже плакали. Нас отпустили домой, и велели сшить нарукавные траурные повязки.
На улице всё сразу как-то изменилось: появилось множество суетящихся людей. Они копошились у памятника, размахивая руками, отдавая распоряжения. На здании Дома Правительства уже, закрывая весь фасад, разместился огромный портрет Сталина на холсте в траурной рамке. Обдуваемый ветром, неплотно прилегающий к окнам он грозно шевелился. Такой же, но поменьше, возник и на фасаде Академии наук. Глаза у людей были серьезные, тревожные, ожидающие. Дома я застала маму за шитьём траурных повязок, но не было никаких слёз, и никаких слов по поводу происходящего никто не произносил.
Начиная со следующего дня, события разворачивались стремительно. Утром, идя в школу, мы обнаружили, что все дорожки сквера кто- то чудесно посыпал кирпично-красным песочком. У памятника уже стояли огромные траурные венки от правительства и Академии, букеты живых цветов и почётный караул солдат. К середине дня в сквере появилось ещё несколько венков от предприятий и организаций города. Их расположили вдоль досок почета. В течение дня продолжалось поступление всё новых и новых венков. Их приносили делегации самых разных организаций и предприятий. Делегаты шли торжественно, скорбно, долго стояли у памятника, склонив головы, потом относили венок на подобающее место. Места определяли находившиеся в сквере люди с траурными повязками. Солнце припекало, и в воздухе стоял густой запах хвои.
Сквер постепенно становился разноцветным с преобладанием красного и черного цветов. Город завесился траурными флагами и портретами на домах, на городском транспорте, на радиовышке. По радио только известия и траурная музыка. Аттракционы в парке не работали, в кинотеатре «АЛА-ТОО» шел фильм «Ленин в октябре». В школе объявили сталинский призыв в комсомол и мы, тринадцатилетние, тоже ринулись было писать заявления, но по малолетству нам отказали. Полно было и четырнадцатилетних. (Обычно прием приурочивали к Октябрю и Первомаю.) Кажется был и партийный сталинский призыв, но нашей семьи это как-то не коснулось и хотя отец был на хорошем счету в своем гипроводхозе, он в партии не состоял, похоже не очень-то туда и рвался.
В дни, предшествующие похоронам продолжалось лавинообразное нашествие венков на сквер. Оказывается их привозили со всей Республики и они стояли по периметру сквера тесно прижатые друг к другу, разнокалиберные по размеру, разнообразные по оформлению и надписям. В конце концов лавина венков выплеснулась на академическую площадку, образовав клумбу в её середине и окаймление по краям. Событие для маленького города, прямо скажем, незаурядное. Днём и вечером в сквере толпился народ и люди не просто стояли, а чередой, шеренгами шли вдоль веночной стены, читая надписи, обсуждая качество, украшения, полушепотом высказывая свои суждения.
Почти все с траурными повязками, серьёзные, напряженные. Это шествие все дни продолжалось до глубокой ночи и создавалось какое-то неуместно-мрачно-праздничное впечатление. В толпе замечались повторяющиеся лица с внимательными глазами, периодически примыкающие к тем или другим группам людей. Другие выглядели деловыми распорядителями. Впрочем, всё это было абсолютно привычно в порядке вещей и эмоций почти не вызывало. Так обставлялись все общественные мероприятия. Почётный караул стоял, меняясь, днем и ночью. Никто из моих родственников в сквер не ходил, на мой вопрос отговаривались занятостью. Мне же, пионерке, было неловко и за них, и за отсутствие во мне «чувства глубокой скорби» соответствующей моменту. Конечно, мы с подружками после школы из любопытства по скверу быстренько проходили, а уж потом бежали по домам.
День похорон, 9 марта помнится не очень чётко. Плотная толпа заполнила сквер, площадь и прилегающие улицы, сосредоточившись у закреплённого на столбе громкоговорителя. Звучала траурная музыка, потом голос произносил какие-то торжественные слова. Они тяжело падали в молчащую толпу. Прозвучал Гимн, ударили залпы орудий из репродуктора, а затем и над сквером. Возник гул, в котором смешались гудки заводов, паровозов на вокзале, звуки клаксонов немногочисленных тогда автомобилей, рыдания толпы, испуганные крики детей. Люди долго не расходились, но постепенно наметилось какое-то движение и толпа вновь потекла по скверу, кружась снова и снова по его дорожкам и постепенно редея. И вновь ощущение мрачного праздника.
Потом все эти события быстро отошли в сторону, началась настоящая весна, походы в горы за подснежниками для учителей и мам к 8 марта, весенние каникулы, подготовка к майскому параду в виде многочасовых «маршировок», изготовление искусственных цветов, с которыми надо было в Первомай прошагать по площади мимо Дома Правительства, потом экзамены, которые мы ежегодно сдавали в конце мая, а затем — лето! Запомнилось, что на этот раз не разрешено было обрывать сирень после майского салюта.
Не знаю, как в Центре, а в наших краях события траурных дней довольно быстро нивелировались. Смена руководства «наверху» наверняка создала необходимость смены и в республиках, но не помню особого ажиотажа по этому поводу. В тринадцать лет это не особенно волнует, информация давалась явно дозировано, педагоги в школе мудро не акцентировали наше внимание на политической обстановке, в семье нашей при мне эти вопросы никогда не обсуждались. Так мы и бегали каждое утро в школу мимо Сталина, краем глаза фиксируя его фигуру, цветы, доски почёта. Бабушка, глянув как-то на портрет Г.М. Маленкова, проронила: «Ничего, хороший, пускай будет». Вскоре, также обыденно, настала пора Н.С. Хрущёва с поднятием целины и кукурузным ажиотажем, поползли неясные слухи о культе личности, грянул 22 партсъезд и однажды утром, пробегая в школу мимо сталинского памятника, я почувствовала какое-то неясное ощущение изменения обстановки. На месте Сталина… сидели, дружески беседуя, Маркс и Энгельс. Итог «культа», таким образом, был в Киргизии подведён.
Скверик существует до сих пор. Академию Наук перевели в другое помпезное здание, салюты над сквером не гремят, Дом Правительства построен по соседству с прежним новый, школа закрыта, прошло 60 лет, а сирень всё также буйно цветёт каждую весну.
