В поисках информации о Валерии Владимировне я созвонилась с «медицинскими детьми». Эти люди, как и я, — дети врачей — маминых коллег и друзей. Мы никогда не дружили. Просто видели друг-друга в детстве. И вот теперь в возрасте за пятьдесят начали общаться.
Меня поразило совпадение реальностей.
Начинаю говорить о том, что мама ничего про свою работу не рассказывала. Получаю ответ: «То же самое. Отец ушел на работу, отец пришел с работы и хорошо еще, если пришел не поздно и не остался дежурить в больнице»…
Все мое детство и юность в этом графике: мама ушла на работу, мама пришла с работы, мама на дежурстве, мама отсыпается после дежурства. И так годы и годы, изо дня в день.
А с другой стороны, что они могли рассказывать о своей работе маленьким детям, а потом подросткам, а потом уже совсем взрослым людям, чья профессиональная жизнь не связана с медициной.
С моей точки зрения, реаниматоры, анестезиологи и хирурги — это особые люди, которые каждый день работают лицом к лицу с поврежденными телами, операциями, грязью, болью, кровью и смертью. Их задача — поддерживать жизнь и спасать. У них особое восприятие жизни и на очень высоком уровне способность принимать решения и быстро действовать в критических ситуациях. (справедливости ради помечу, что сами анестезиологи-реаниматологи считают, что у них своя реальность, а у хирургов — своя) За время проведенное рядом с этими людьми у меня сформировался особый нюх на настоящих врачей, причем как человеческих, так и ветеринаров. Хотите верьте, хотите нет, но пообщавшись с человеком в белом халате, я понимаю — он реально Врач, или «погулять вышел»… И вот, заходит разговор на эту тему с еще одной «дочкой врача» моего возраста, и выясняется, что не я одна такая с чутьем на Врачей.
Я хочу вам рассказать о маминой работе то, что знаю. Разумеется, не профессиональным медикам, а тем из вас, кто дружил с Валерией Владимировной уже после того, как она ушла с работы.
Отделение реанимации «Шестой» больницы в Уфе. Стандартные корпуса из серого кирпича. Меня столько раз за мое детство сюда приводили. За больницей — лес. На территории больницы — сугробы, рябина или в начале лета цветет шиповник. Отдельно роддом. отдельно высотка терапии.
Входим через приемный покой, проходим по коридорам, поднимаемся по лестнице на третий этаж. Меня аккуратно проводят через отделение реанимации в ординаторскую. Мамина любимая присказка: «Слухи о стерильности сильно преувеличены.» Это к тому, что мне вообще-то не положено тут быть и на меня просто сверху накинули белый халат. В ординаторской аквариум с рыбками, знакомые дяди и тети.
Вспоминаю я это отделение, палаты на 6-8 человек, большие окна. В общем обычная больница. Что для меня примечательно сейчас — там было чисто, не смотря на преувеличенные слухи о стерильности. Это я пишу после посещений реанимаций, в которые в последние годы жизни привозили на скорой Валерию Владимировну. Не было запахов мочи и человеческих тел. Медсестры и санитарки на копеечных зарплатах работали на совесть.
Помню лабораторию, в которой меня оставляли, с массой пробирок и колбочек, и роскошный толстый карандаш — с одного конца красный, а с другого синий. Я сидела и рисовала им в лаборатории, пока мама работала.
А дальше «картинки в выставки»:
Субботник. Приказ от руководства всем врачам и медперсоналу выйти и оборвать головки одуванчиков на всех клумбах на территории больницы.
Ординаторская. Тетя Люся, с аппетитом поедая бутерброд, диктует ординатору, заполняющему карту больного: «Так и пиши — состояние агональное.»
Мама в колпаке и белом халате. Эти халаты и колпаки и марлевые маски регулярно стираются и гладятся утюгом у нас дома.
После работы идем в госте в тете Люсе и дяде Рашиту. «Тетя Люся» на самом деле «Людмила Теодоровна» такой же врач анестезиолог-реаниматолог как мама, а «дядя Рашит» вообще-то «Рашит Габдулович» хирург, а сейчас, когда я это пищу, доктор наук, профессор БГМУ. Они очень долго жили прямо рядом с больницей. И когда посреди ночи привозили тяжелого больного и срочно требовался анестезиолог, звонили домой Людмиле Теодоровне. Обычная врачебная работа… Ну вот как оценить такую жизнь и такой труд?…
Уже в Москве с удивлением узнаю, что Валерия Владимировна понимает и может объясниться не только на киргизском и на узбекском, но и на башкирском и на татарском. Спрашиваю откуда? Отвечает, что когда в приемный покой привозят больного, пьяного, трезвого, раненого — в любом состоянии, и он говорит только на татарском или на башкирском, нужно быстро понять что с ним. Отсюда и знание языка.
Помню любимую присказку Валерии Владимировны по поводу логики больных: «Ну что подарить доктору, женщине анестезиологу на 8 Марта? — Бутылку водки.»
Это не шутка.
Лет в двенадцать у меня вырезают аппендицит, сделали укол, на каталке везут через эту самую реанимацию в операционную. Наркоз давала тетя Люся. У мамы тряслись руки. Просыпаюсь с ощущением, что я наверху двухэтажной кровати. Отходняк от наркоза. Дальше все хорошо.
Помню разговор о том, что ночью страшно идти давать наркоз в роддом, потому что по территории разгуливают большие бродячие собаки. Какой-то период мама работала анестезиологом в роддоме, и были у нее очень теплые воспоминания о врачах оттуда.
Была еще какой-то период в ее и моей жизни огромная «Двадцать первая» больница недалеко от нашего дома. Тоже на краю леса. Мама там работала. Из-за большого количества переходов врачи называли ее «каменные джунгли». В 21-й больнице была база кафедры анестезиологии-реаниматологии.
Однажды они устроили нам, медицинским деткам, праздник на Новый год. Сделали экскурсию по больнице. Привели в демонстрационную операционную со стеклянным потолком, куда водят студентов-медиков. Вы стоите на втором этаже, прозрачный потолок прямо перед вами и видно, как врачи работают внизу. Мы понаблюдали, как знакомые дяди и тети копаются в животе у больного. Потом нам показали музей заспиртованных органов и конечностей, а под конец подарили подарки с шоколадными конфетами и мандаринами. Незабываемые впечатления на всю жизнь.
Была еще Анка — манекен в спортивном костюме на кушетке. Ей по секундомеру студенты реаниматологи должны были делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Уложился в норматив — спас больного, не уложился — не спас.
Будни реанимации описывать н берусь. Вполне достаточно сериалов. Но самое лучшее и правдивое описание этой работы — мамины стихи медицинские и новогодние. Почитайте.
В последние годы мама работала в реанимационной палате в здании терапии. Говорила спасибо Моругову (заведующему отделением реанимации), что отправил ее «на хутор». Очень не хотела уходить на пенсию. Не знала, что будет там делать.
Рассказывала: «Каждое утро встаю, мысленно увольняюсь и… иду на работу.» Чаще всего ехала в битком набитом троллейбусе или автобусе до «Спортивной» и потом полтора километра пешком до больницы. В карманах — сухой кошачий корм, на случай, если встретится кто-то бездомный хвостатый — покормить.
