Сегодня, подчеркивая качество и экологичность нашей одежды, мы часто говорим с ноткой хвастовства: «Чистый хлопок!» Так вот, немного о себе, о хлопке-хлопчатнике и хлопкоробах. Слово «хлопок» знакомо мне с детства.
Немного детства в Киргизии. Хлопчатник – сельскохозяйственная культура с огромным экономическим значением. Хлопчатник (хлопок) вызревает осенью. От сбора его южные республики СССР получали очень значительный доход. Хлопковые поля были огромны. Хлопок следует собрать со средины сентября до середины ноября, затем начинаются дожди, и качество хлопка резко снижается. Собственных сил для уборки колхозам не хватает и республики юга привлекают население. По воскресным дням на сбор хлопка выезжают или выходят рабочие, служащие, учащиеся школ, а студенты ВУЗов и техникумов на полтора-два месяца прекращают занятия и выезжают в колхозы.
Хлопчатник весной зацветает красивыми бело-желто-розовыми цветами, летом завязываются плоды-коробочки, которые осенью раскрываются, выпуская на волю каждая по пять белых, пушистых комочков волокон, внутри которых находятся семена. Если эти комочки вовремя не собрать они вываливаются наружу, повисая до земли. При условии плохой погоды коробочки не вызревают и остаются закрытыми, или, в лучшем случае, полузакрытыми. Их тоже собирают, досушивают в помещении, где они раскрываются, но качество волокна в этих случаях значительно ниже. Такие коробочки по-киргизски называют «кусак» или «курак». Волокна отделяют от семян, из которых отжимают масло.
Долгое время, живя в Киргизии, я понятия не имела, чтобы растительное масло называлось как-то по-другому. «Хлопковое» и всё тут. Оно имеет специфический запах и для удаления запаха надо масло хорошо прокалить.
Я – «хлопкороб» со стажем. С раннего детства, когда я жила в городе ОШ в Республике Киргизия, по воскресеньям родители брали меня с собой на сбор хлопка. Все взрослые служащие каждое воскресенье (субботы были тогда рабочими), осенью обязательно выезжали учреждениями на сбор хлопка. Папа – инженер, мама – учительница младших классов. С кем-нибудь из них я, лет с трех, выезжала тоже. (Ещё до поступления в школу, то есть с1943 по 1946 г.г. — это военнопослевоенное время). И это было очень весело! Взрослые собирали хлопок, дети тоже вносили свою лепту. В середине дня делали перерыв на обед, когда садились группами и перекусывали, чем могли, на хирмане. Ели обычно вареную картошку, узбекские лепешки, иногда яйца, что-то домашнее. Детям, естественно, доставались лакомые кусочки. Чаще всего арбуз или дыня, ломти которых догрызались до самой корочки.
Хирман – это такая площадка размером до 100 квадратных метров, глинобитная, ровная, предназначенная для просушки хлопка. Здесь обязательно находится хирманщик (мужчина, учетчик, колхозник), который принимает собранный хлопок, взвешивает его на безмене и записывает в тетрадку имя сборщика и вес хлопка. Здесь же, обычно на краю хирмана, имеются саманная времянка и навес. В случае дождя, который в это время года очень редок, хлопок убирают под навес. Во времянке хранятся бязевые фартуки для сбора хлопка в виде полотен размером 1 на 1 метр с завязками по углам, грабли для ворошения хлопка, вилы и другой инвентарь.
А еще часто рядом с времянкой, или внутри ее в жаркое время, здесь стоят «бешики» и сидит «апа». Это «ясли» для младенцев, чьи матери в это время собирают хлопок. Бешик – это крохотная кроватка-качалка около 80 см в длину и 60 см в высоту, деревянная. В головах и ногах стенки, бока открыты, с небольшими (10см) бортиками, дно шириной сантиметров 40, в нем, ближе к ножному концу, круглое отверстие диаметром около 10см. Дно бешика выстилается мягкой подстилкой, кроме отверстия. Оно предназначено для голой детской попки. Под отверстие подставляется глиняный горшочек. Спеленутый младенец укладывается в кроватку, попка над горшочком, и отправляет туда при нужде свои писи-каки. Если это мальчик, на членик надевается хорошо отшлифованная, изогнутая, полая баранья косточка. Гредушки вверху соединены палкой, которая обычно раскрашена, как и весь бешик яркими орнаментами. Палка нужна и для переноски бешика. У бешика не ножки, а такие полукружия, которые позволяют покачивать кроватку. Сверх бешика накидывается покрывало от солнца и «апа» (пожилая женщина, не способная к иной работе), качает бешик, если младенец плачет, дает ему соску, или род жвачки-соски в чистой тряпочке. Таких бешиков собирается обычно до 5-6. Матери младенцев в это время собирают хлопок и, принося очередной полный фартук на хирман, прибегают покормить своё дитя. (Такая картина была и в моем детстве (1946-1951г.г. с первого по пятый классы школы, когда я жила в г. Ош и в мои студенческие годы (1956-1962г.г.). Надеюсь, что прогресс достиг этих краёв и всё изменилось в лучшую сторону.)
Город Ош расположен у подножия Сулейман-горы, каменной горы высотой метров около 100.
Гора является святым местом у мусульман, на её вершине расположена мечеть. Правда, в мои годы пребывания в Оше, мечеть была закрыта. На горе есть еще одно интересное место: это гладкий вогнутый камень, по которому рекомендовалось съезжать (соскользнуть) несколько раз бесплодным женщинам, чтобы получить благословение Аллаха. От горы как бы отходит горный кряж, но он уже за пределами города. Гранитная часть горы как бы вырастает из земельного холма. В земельной части — мусульманское кладбище. В похоронах участвуют только мужчины. У входа на кладбище сложены саманные кирпичи. Они предназначены для замуровывания входа в погребальную камеру. Каждый входящий несет с собой 1-2 таких кирпича. Покойника хоронят в сидячем положении, перед ним ставят пиалу, кладут лепешки в расчете на загробную жизнь. На границе с каменной частью горы раньше был камнями выложен лозунг «Сталин с нами», потом он исчез, видимо сообразили, насколько он неуместен.
Гора делит Ош на старый и новый город. Старый город – кибиточный, саманный, и новый – это центр с каменными постройками, магазинами, школами, административными зданиями, парком, искусственным озером, стадионом и т.п.
Школьницей каждую осень я собирала хлопок с 1947 по 1951 г.г., то есть в ближайшее послевоенное время. Школы города Ош организованно выходили на сбор хлопка каждое воскресенье осенью в хорошую погоду. Идти было недалеко – белые бескрайние поля начинались прямо на окраине города. Шли во главе с классными руководителями и пионервожатыми, с песнями, горнами и барабанами. Обучение в те годы было раздельным и женские школы маршировали отдельно от мужских. Классы в школах соревновались друг с другом, школы соревновались между собой. Сводки («добычи») вывешивались в школах, публиковались в местных газетах. Импровизированные фартуки для сбора хлопка (куски материи, наволочки, ситцевые платки) приносили с собой, перекус на обед устраивали своими силами. Хлеб, вареная картошка, лук, иногда яйца, фрукты. Запивали водой принесенной из дома, или чаем. Всё в «общий котел». (Вдруг представила, как бы это происходило сегодня: яркие майки, шорты, гаджеты, кроссовки, вкусняшки, соки, музыка). Увы, одежка самая «серенькая»: ситцевые платьица, платочки, глубокие галоши на ногах. Никаких брюк или, тем более шортов, у девочек. Иногда были широченные сатиновые бриджи с резинками на поясе и на щиколотке. Отдаленная музыка могла доноситься из репродукторов, но чаще всего мы просто пели, не стесняясь, громко, на всё поле. Пели пионерские «Взвейтесь кострами», «У дороги чибис», «Вейся дымка золотая». Когда вспоминаешь это время, возникает ощущение чего-то хорошего веселого, радостного. Это не было в тягость, плюс дух соревнования как-то заряжал энтузиазмом и это поддерживалось нашими вожатыми и педагогами, осознавалось, как должное. Никогда не возникали вопросы оплаты либо другой компенсации. Сейчас можно услышать пренебрежительное: «советское рабство». Это было такое веселое рабство!!!
Следующая встреча с хлопком состоялась, когда я была уже студенткой второго курса Киргизского Государственного Медицинского Института в сентябре, в 1957 году. Первокурсников и шестикурсников, по каким-то соображениям, на хлопок не посылали.
На встрече студентов в последних числах августа, нам было объявлено о поездке в Ошскую область на сбор хлопка. Большинство студентов о хлопке имели только теоретические знания. Они выросли на севере Киргизии, им в школьные годы достались поездки на сбор картофеля, помидоров, подсолнухов, кукурузы и пр. Они воображали, что это будет веселое развлечение, тем более что многим хотелось на какое-то время избавиться от опеки родителей, кому-то не нравилась жизнь в общежитии, кто-то успел обзавестись на первом курсе симпатиями и надеялся на продолжение романа и т. п.
В первых числах сентября мы погрузились в старые, деревянные, скрипучие плацкартные вагоны, причем заняли в них все полки, включая и третьи. Билетов не было, места не обозначены. Мальчики, конечно, ехали на третьих полках, но… мальчиков было очень мало, всего девять на два факультета, педиатрический и санитарный, общим числом около 50 студентов. Педфак был набран впервые в истории КГМИ, а санфак всегда набирали маленьким. Так что решено было третьи полки отдать самым «мелким» женским особям, или занять добровольно. Лечебный факультет разместился в следующих трех вагонах.
Русских мальчиков было трое, трое киргизов, один карачаевец, один кавказец и один кореец. Девчонки, в основном, русские, вернее русскоязычные, девять киргизок и одна узбечка. Почему пишу так подробно, чтобы сразу пояснить, что за время учебы никогда, никаких трений на национальной почве не возникало. Парни рыцарски защищали нас в критических ситуациях, помогали таскать всё тяжелое, вели себя по-джентльменски, насколько им позволяло воспитание. Ни педиатрия, ни санитария не были престижными, выделялся лечебный факультет. Ни у кого не было высокопоставленных родителей или блата, ценился интеллект, жизненный опыт, организационные способности и хороший характер. Так что, социальные вопросы в те годы нас практически не волновали.
Вокзал во Фрунзе небольшой, уютный с медным колоколом, который звонил при отправлении поезда.
Короче, едем. Паровоз пыхтит-гудит, вагон потрескивает, сильно раскачивается. Посадки ждали долго, суета в вагоне, неразбериха, попытки устроиться рядом с подружками и друзьями всех утомили и вскоре все заснули на выданных комковатых ватных матрацах без простыней и подушек. Вдруг раздался стук, затем крик, возникли шум и суета. Это тщедушный, небольшого роста Саша К. при очередном качке вагона слетел с третьей полки, сбив проходящую проводницу, что шла по вагону, следя, как бы кто-то чего-то не натворил: ей явно не нравилось это студенческое «стадо». Конечно же, все проснулись и началось веселое обсуждение происшествия. Саша и проводница отделались легким испугом, а высоченный и мощный санфаковец Гена Г. сгреб Сашку в охапку и, гладя по головке его, приговаривал: «Сашуля, детка, покажи, какая полочка тебя сбросила, я её накажу!». Сашка не обиделся и подыграл Генке. Он приник к могучей груди и, изобразив плач, пытался её пососать. Вагон трясся от смеха и восторженных криков. Ехали около двух суток. Весело ехали: пели песни (весь репертуар ансамбля «Дружба» с солисткой Эдитой Пьехой, песни из кинофильмов «Свадьба в Малиновке», «Кубанские казаки», «Пеньково», модную Бесса-ме-мучо, песни Клавдии Шульженко, бардовские «Атланты» и «Как здорово…»), травили безобидные анекдоты, играли в «дурака» в карты, подъедали взятые из дома запасы вскладчину, угощая друг друга. На ошском вокзале пересели на грузовики и поехали по колхозам.
Немного об «экипировке». Представляю, как бы эта толпа студентов выглядела сейчас. Во-первых – разноцветная, то есть — девичий макияж, татуировки, модные стрижки у ребят, длинные волосы у девочек, яркие футболки, коротенькие маечки, лейблы, обтягивающие легинсы и джинсы, разноцветные кроссовки, рюкзаки, черные очки, бейсболки, пуховые куртки, дождевики, жвачка, гитары, смартфоны, планшеты, музыка и пр. И, извините, мат.
Да ничего подобного. Клетчатые ковбойки (модно!), шаровары преимущественно черные, кепки у ребят, панамки и платочки у девочек, свитера-самовязки, изредка сине-белые олимпийки (шик!) и непременная телогрейка – ватная стеганая куртка, между прочим, очень теплая. В дождь не промокала, но становилась очень тяжелой и долго сохла. Вместо рюкзаков чемоданы или саквояжи (ни единого полиэтиленового пакета!). Общий цвет серый, но лица светились улыбками. МАТА — НЕ БЫЛО!!! Представить невозможно, чтобы парни, а тем более девушки через слово вставляли матерные выражения! (У одной из однокурсниц появилось в момент стресса выражение: «ОДЕВЯНОСТООЧЕРТЕЛО!!». Это было почти ругательство).
Кстати, никакой косметики. У немногих скромные сережки, позже появились клипсы. Вечерами, после сбора хлопка и умывания, мазались сметаной, или свежим огурцом, а брови красили растительной краской «усьма», выдавленной из листьев, купленных у местных узбечек. Узбечки обычно красят брови усьмой, сплошной линией соединяя их над переносицей. Листья усьмы узбечки приносили на хирман, продавали за копейки, а чаще на хирмане задаром красили всех подряд желающих девчонок. И ходили, порой, с зелеными бровями, так как волосы становились черными, а кожа долго оставалась зеленой.
Поселили нас в этот раз в сельском клубе (а в последующих поездках селили в школах). Девушек — в зале и на сцене, а ребят в подсобном помещении, из-за их малочисленности. Посреди клуба высилась груда соломы, рядом груда мешков-матрасовок, наволочек и одеял. Дружно начали набивать соломой матрасы и наволочки, шумно устраиваться, помогая друг другу. Укладывались попарно, оставляя проходы между парами, Кое-кто догадался захватить из дома простыни и подушечки-думки и «шиковал» на фоне остальных. Умывальники (рукомойники) и туалет, естественно, находились на улице на задворках клуба.
О туалете надо говорить отдельно. Это дощатое строение над выгребной ямой на 2-3 очка, щелястое, продуваемое и проглядываемое насквозь, дверь одна. Утром перед дверью очередь подпрыгивающих девчат. Ребятам приходилось терпеть, пока очередь закончится. О туалетной бумаге речь не идет, мы просто не знали, что она существует в природе. Благо нехватки газет не было. (Заодно и почитать кое-что можно!). Так же, как не было и гигиенических прокладок. О них, в то время, я даже говорить не решусь.
Умывальник представлял собой длинный желоб с сосочками-краниками, этакими стерженьками с пуговкой на конце. В него наливали воду из бочки. А воду в бочку привозил и заливал из ближайшего арыка или озера и водовоз, мальчишка-подросток. Под умывальником еще один желоб, куда стекала вода, а из него – на землю или в канаву с отводом в туалетную яму. Зубы чистили порошком, паст тогда не было.
На улице же под дощатым тентом находилась и кухня. В ней печь с вставленным котлом и выведенной вверх трубой, сбитый из досок длинный стол, скамейки, кастрюли, миски и пр. Куховарили иногда женщины из колхоза, а чаще, кто-нибудь из студентов. Эта «должность» не пользовалась популярностью среди студентов. Ну, какое удовольствие вставать в 4-5 утра, чистить овощи, мыть после еды кастрюли и котел, скрести ножом стол, да еще ложиться спать позже всех и не всегда успевать на «танцы»! Да ещё порой выслушивать нелестные замечания и впечатления о приготовленных блюдах.
Устроились, разобрались, расположились, огляделись. А было это 4 октября 1957 года. Не помню, откуда стало известно о запуске нашей страной первого искусственного спутника, но помню общий восторг, гордость и желание что-то непременно сейчас же сотворить. Кто-то из руководства колхоза появился в клубе, что-то торжественно говорил, возник стихийный митинг. Еле дождались вечера и все высыпали на улицу, глядя в небо. Освещение в клубе электрическое до 23 часов, затем отбой. Долго смотрели, ничего не увидели, спать легли поздно, но некоторые фантазеры утверждали, что поздно ночью выходили на улицу и наблюдали и даже слышали «пи-пи-пи» спутника.
А потом было 2,5 месяца хлопковой страды. Нас распределили по полям и колхозным бригадам, назначили старших ответственных за дисциплину и учет, и каждое утро после завтрака около 9 утра, когда уже нет росы, мы начали выходить в поле. Я не помню, чтобы в1957 году на полях появлялись хлопкоуборочные машины, о которых мы слышали по радио. Впоследствии, изредка, они появлялись. Но их эффективная работа возможна лишь при высокой степени зрелости хлопковых коробочек после предварительной химической дефолиации полей. В основе их работы всасывание хлопка из хорошо раскрытой коробочки, однако, после химической дефолиации, качество волокна ухудшается. Потому-то ручной сбор – это самое качественное действие в процессе сбора хлопка.
И вот мы, заменители машин, утром на хирмане получаем фартуки, надеваем их на себя либо вокруг пояса, либо один край завязывая на шее, становимся между двух рядков хлопка и начинаем двумя руками вынимать пушистые комочки из коробочек и бросать их в фартуки. При этом нужно выполнить назначенную с утра норму. Норма бывает разной: в случае хорошего, обильного поля это может быть и 70-80 кг, когда поле поплоше – 30-50. Только представьте себе сколько раз надо вытащить из коробочки эти легкие ватные комочки, чтобы набрать эти килограммы!!! Хорошо, когда кусты хлопка высокие и коробочки расположены достаточно высоко, тогда сильно сгибаться не приходится. А если наоборот, приходится идти по рядкам внаклонку. Сейчас, когда у меня и у моих институтских подружек возрастные проблемы со спиной, напрашивается логичный вывод: не оттуда ли? Хорошо, когда коробочка широко раскрыта и вытащить хлопок легко, но, если раскрытие неполное, кончики чешуек коробочки больно впиваются под ногти и вечером руки надо тщательно мыть и смазывать каким-нибудь кремом (а где он?). Выпрашивали на кухне масло, иногда сало, парили руки в воде. Всё это заживало долго, уже после возвращения домой. В конце сезона приходится просто обрывать нераскрывшиеся коробочки (курак), зато фартук наполняется быстро и становится очень тяжелым. Нередко, уставши и наплевав на работу, садились на полный фартук и, в виде отдыха, перекидывались картишками.
Вначале фартук легкий, но, по мере наполнения, возникает ощущение передавливания поясницы и желания разогнуться и этот груз сбросить. Полный фартук может весить до 15 кг. Значит надо тащиться на хирман, взвешивать и сдавать хлопок. А это далеко. Поэтому мы пускались на разные хитрости: брали по 2 фартука и, наполнив первый, надевали второй. А на первом, мягком можно было посидеть, отдыхая. А еще надо было следить, чтобы первый фартук кто-нибудь нечаянно не прихватил «по ошибке».
На хирмане учетчик (обязательно мужчина-колхозник) находил тебя в списке, тщательно взвешивал безменом твой полный фартук и следил, чтобы его содержимое обязательно было высыпано в общую кучу, чтобы, не дай Аллах, кто-то не взвесил его повторно.
Потом он граблями или вилами разравнивал по всему хирману слой хлопка примерно 20-сантиметров толщины на солнышке, периодически граблями его перевертывая. В период сбора хлопка зачастую из-за нехватки площадок, хлопок раскидывали на асфальтированных шоссе, заставляя транспорт искать многокилометровые объезды. И тянулись эти хлопковые белые дороги по нескольку километров. В начале и конце ставили шлагбаумы. По мере высыхания хлопка им наполняли грузовики с высокими бортами или огромные телеги-платформы запряженные лошадьми, накрывали брезентом, чтоб не потерять по дороге, и увозили хлопок на завод, где очищали его от семян и далее перерабатывали в волокно на хлопкопрядильных фабриках, а семена, впоследствии — на масличных.
До обеда надо было набрать большую половину нормы, то есть 2-3 фартука, чтобы во второй половине дня было полегче и оставались силы на вечернюю «тусовку» (впрочем, такого слова тогда не знали). Вечером жгли костер, пели песни, танцевали под клубную радиолу или под тра-ля-ля! В полдень выделялось 2 часа на обед и отдых. С двух до четырех самая жара, за тридцать градусов, работать невозможно. Если поле было близко, возвращались в клуб, или школу, быстро обедали (суп, каша, чаще мясные, чай, компот, арбузы), и валились на матрасы отдыхать. Иногда (очень редко) невдалеке был какой-нибудь водоем, тогда удавалось ополоснуться перед обедом. Если до клуба очень далеко, обед привозили на хирман. Тогда отдыхали под навесом на тюках хлопка. Чай на хирмане грели в чайниках, подвешенных на таганке. Заваривали «Грузинский», добавляли какие-то травки. С четырех до восьми снова собирали хлопок.
Замечено всеми: если работа тяжелая и ты здорово устал, аппетит слабый, в миску просят наливать немного, но если работы нет, на всех нападает жор. Тогда почти все хотят добавки, особенно второго.
Первые десять дней был период привыкания. Почему десять? Потому, что ждали десятый день, который объявлялся «банным», то есть нерабочим. Иногда это была колхозная небольшая банька и мыться надо было по очереди. Чаще нас вывозили в город и в этот день городская баня работала на студентов бесплатно. В бане же и стирали бельишко, поскольку на месте жительства эта процедура была затруднительна. По возвращении в клуб всё это бельишко вывешивалось в клубе и за клубом и подвергалось довольно издевательским комментариям особенно мужской половины. Среди них даже было что-то типа игры «угадайка» (А чей это лифчик?!). Белье было преимущественно самодельное из полотна, ситчика и трикотажа. Купальники (не бикини) тогда шили сами. Кстати сказать, бани вовсе не были экзотикой. У большинства населения ванн и душа в квартирах не было и по субботам вечером, или в воскресные дни, все шли в городские бани, где, зачастую, приходилось выстаивать в очереди по нескольку часов. Бани не большие, шкафчиков для раздевания не хватало, тазиков также. А студенты могли оставлять вещички по двое в шкафу и мыться в одном тазике, чтоб побыстрее! Это считалось нормой.
Мы старались побыстрее помыться, чтобы было время прогуляться по городу и, главное, попасть на базар в старом городе, изобилующий всякими вкусностями.
Здесь продавали самсы, манты, разнообразнейшие сорта плова, лагман, фунчозу, сказочно вкусный горох-нут с соусом. Самсы и узбекские лепешки «нон» выпекаются в тандырах. Тандыр – глиняная печь с круглым сводом, который накаляется от разведенного внизу дровяного костра. Самсы и лепешки лепятся на свод и пекутся минут двадцать. На обратной стороне лепешек попадаются крупинки глины и угольков. Прилавки базара ломились под тяжестью винограда, гранат, груш, персиков. Арбузы и дыни всех сортов громоздились целыми горами. Все было достаточно дешево и на заработанные за декаду небольшие деньги можно было полакомиться. Покупали и некоторые необычные диковины: соленый курут, например. Это высушенное шариками подсоленное кислое молоко, очень вкусно!! И, конечно, персики!
Передать вкус тех персиков я не в силах. Во первых — это нечто с нежной розово-желтой корочкой и пушком напоминающее щечку младенца или юной девушки, а по снятии этой корочки и прикосновении к мякоти губами — аромат и изумительный вкус. Во вторых, весь персик из-за его мягкости и сочности можно всосать одним движением губ. А послевкусие м-м-м-!!! В общем: «Знаете ли вы, что такое азиатский персик?!!! Нет вы не знаете этого, если не были в Средней Азии и живете, несчастные, там, где персики не растут!».
В старом городе и вообще по всему городу Ош множество чайных («чайхан»). Размещаются они под раскидистыми деревьями, на открытом воздухе в виде деревянных огороженных настилов над протекающими под ними весело журчащими арыками или небольшими каналами.
Чайханщики в небольших пристройках постоянно кипятят в огромных эмалированных чайниках воду. У них в хозяйстве масса разнокалиберных фарфоровых чайников и чайничков, особые заварки с добавленными туда травами, пирамиды из вставленных одна в одну пиал, лепешки прямо из тандыра, виноград и другие фрукты. На настилах покрытых коврами и паласами в позе «лотоса» сидят узбеки, предварительно, при входе на помост, снявшие с мягких ичигов галоши. Они в роскошных стеганых шелковых халатах и тюбетейках, именуемых «допа», черных и цветных с традиционным, вышитым белым шелком рисунком называемым «огурец». Перед ними стоят пиалы тоже с традиционными белыми орнаментами на разноцветном фоне. В маленькие пиалы постоянно подливается горячий чай малыми порциями. Традиция гласит: «Чем чаще подливается горячий чай, тем больше уважения к гостю». Гости степенно беседуют, обсуждая текущие события. Над ними на стволах деревьев потихоньку «журчат» репродукторы. Частенько это еще довоенные «тарелки».
А еще на базаре в то время можно было увидеть самодеятельные представления канатоходцев и зурначей. В начале старогородского базара находилась площадка примерно 20 на 20 метров, на которой бродячие канатоходцы устраивали свои представления. Это было семейное дело. От мала до велика все мужчины семьи специализировались в этом.
Устанавливались два шеста на распорках, между ними натягивался канат на высоте около 4 метров и обнаженные до пояса, мускулистые атлеты-артисты по очереди демонстрировали всяческие акробатические трюки. Никаких страховок не наблюдалось кроме постоянного нахождения под канатом двух крепких молодых людей.
Они были ярко одеты, и накрашены. Один из них обычно бывал зазывалой и как бы ведущим программы. Он же собирал в тюбетейку добровольные пожертвования зевак. Число зрителей бывало различным. Если людей собиралось много, реакции были разнообразными: крики восторга, брань, попытки зевак влезть на канат, подначки, иногда и драка. Представления были нерегулярными и, видимо, не совсем законными, потому что периодически милиция заставляла свернуть представление под недовольный ропот толпы.
Нередко эти представления сопровождались выступлениями зурначей. Зурна – музыкальный инструмент в виде длинной металлической трубы с раструбом на конце. Длина трубы около двух метров.
Серебряная труба украшена чеканкой и орнаментом. Звук описать не берусь, но слышен он очень далеко. Зурнач выдувает резкие протяжные звуки, держа инструмент двумя руками, то задирая раструб высоко к небу, то опуская его к
земле. На выступлениях канатоходцев, зурначи создают особый колорит. Одеты зурначи, как правило, в цветные узбекские халаты, шальвары и тюбетейки.
Оплата за счет зрителей опять же «в тюбетейку».
После полудня в такой выходной подъезжал за нами грузовик (иногда автобус) и, если не успел ты ко времени, приходилось добираться назад автостопом.
И так, десятидневка за десятидневкой, примерно до начала ноября, а иногда и до середины мы занимались сбором хлопка, помогая республике и государству. По окончании работ колхоз устроил «той» (праздник). В котле колхозные умельцы приготовили потрясающего вкуса рассыпчатый плов, с благодарственно речью выступил председатель колхоза, особо отличившимся сборщицам подарили отрезы материи на платья (ситчик, узбекский яркий шелк), снова был костер, песни, танцы. Администрация института, естественно получила благодарность от области.
Возвращались домой обогащенные новыми впечатлениями, опытом работы и взаимоотношений, загорелые, похудевшие и всё равно веселые. Северяне везли часто с собой «сувенирные» ветки с коробочками хлопка. Дома опрыскивали коробочки лаком, чтобы их сохранить. Уставшие, полугрязные, дочерна загоревшие, с цыпками и царапинами возвращались по домам и общежитиям, отмывались, приводили себя в порядок и, обновленные, радостно приступали к занятиям.
