Подружек было две, Оля и Валя. Оля — из многодетной семьи, жившей за арыком, над стадионом, на высоком берегу реки Акбуры: мать, старший сын — подросток и пятеро дочерей мал-мала меньше. Оля, предпоследняя, моя ровесница. Все, как на подбор вместе с матерью, тонкокостные, худющие, смуглые (загорелые?), большеглазые, быстрые в движениях, говорливые и вечно голодные. «Гончие», по словам бабушки. Особым воспитанием не отличались, могли и подраться, и ругнуться, одежонка старенькая, переходящая от старших к младшим, носы сопливые, ноги летом исключительно босые, в цыпках и царапинах. Нас с Олькой старшие её сёстры демонстративно презирали, не говоря уже о самой маленькой Милочке, которая всегда увязывалась за нами, а мы, в свою очередь, старались отделаться от неё. Отца не было. Шёпотом говорили «сидит». Семья была дружная, работящая. Уборку в их однокомнатной сложенной из круглых саманных кирпичей и крытой толем «кибитке» (так киргизы называют свой дом) с земляным полом всегда делали старшие девочки и приходилось долго ждать, когда намазанный глиной пол просохнет. На полу расстилались самодельные половички, связанные из скрученных тряпочек. Кровати, на которых девочки спали по двое, тоже были покрыты такими же вязаными покрывалами, они же и одеяла. И покрывала и половики периодически выполаскивались в Акбуре и расстилались на траве стадиона для просушки, благо летом жара стояла несусветная. Копали весной огород на краю стадиона, сажали картошку, летом огород пололи и поливали. Володька в каникулы где-то подрабатывал и весьма важничал при этом. Где и кем работала мать, я не помню. Кажется уборщицей в аптеке и в книжном магазине одновременно. Еду девочки готовили тоже сами, летом суп из картошки и всевозможной травы и мне он казался таким вкусным, а Олька, наоборот, старалась по-возможности поесть у нас, говоря потом, что наш суп гораздо вкуснее. Игрушек у нас особенных не было. Моя мама шила нам кукол, набивая их туловище и головы песком и они были тяжеленными и всегда пачкались. Волосы из ниток, или из ваты, мордашки рисовали карандашами и чернилами, платья из лоскутков. Вот такие вот «Барби». Играли мы в прятки, в подкидные камушки, в догонялки, в «чижика», в штандер (род лапты), прыгали до одурения через верёвочку, расчерчивали на земле классики простые и сложные, с удовольствием валялись на траве поля стадиона, когда оно было свободно. Дружить с Олькой было легко. Мы были на равных.
Семья Вали была совсем другой. Там были и папа и мама. А ещё был старший обожаемый брат Адик старше нас на 5 лет. Всегда прилично одеты, обуты, воспитаны, сдержаны. А главное — они строили дом! Летом всей семьей с утра до вечера они месили глину ногами в большой специально вырытой яме, тщательно перемешивая её с нарезанной соломой, а затем, нагрузив этой смесью специальные деревянные формы на 4 кирпича каждая, волокли за верёвку эти формы на площадку для просушки кирпичей. Параллельно отец рыл канаву для каменного фундамента. Для меня, живущей в казённой квартире, эти действия представлялись чем-то грандиозным. Жили они во времянке, сложенной из саманных круглых кирпичей. Усилиями мамы в ней царил образцовый порядок, который соблюдался членами семьи беспрекословно. Валя всегда была чистенькой, аккуратной, гладко причесанной. Она немного заикалась и очень стеснялась этого недостатка. Позже, когда мы уже разъехались и я подросла и, смею думать, несколько поумнела, мне пришло в голову, что этот дефект Вали мог быть результатом очень строгого материнского воспитания. Девочка всегда была насторожена и побаивалась мамы. И ещё в этой семье была некая тайна: внезапно Адика срочно перевели в другую школу, за реку, хотя школа та была очень далеко, и добираться было затруднительно. На мой недоумённый вопрос Валя, заикаясь, ответила, что так надо и ещё попросила больше не называть брата Адиком. «У него новое имя, Володя»- сказала она. Позже мои родители объяснили мне, что мама Вали наполовину немка, Адик — это Адольф, имя Гитлера, а в школе ребята жестоко издевались над мальчиком, родители которого в 1934 году никак не предусматривали такого варианта событий. Вот и вынуждены были превратить Адольфа во Владимира для спокойствия ребенка. Дожил ли Адик-Володя до конца Союза, когда имя Владимир тоже стало совсем непрестижным? Дружить с Валей было очень интересно, она много читала и интересно рассказывала, иногда красочно фантазируя, разные истории. А вот дружить втроём не удавалось, Олька терпеть её не могла то ли из ревности, то ли из-за несходства характеров. А мне приходилось играть разные «роли» в общении то с одной, то с другой подружкой. Позже, когда мы пошли в школу, в один и тот же класс, число подружек увеличилось, но эти остались самыми родными. После переезда нашей семьи во Фрунзе связь была прервана и только с Олей я встретилась во время студенческой практики на юге Киргизии в городе Кызыл-Кия, но близости не возникло, мы стали совсем другими.
