Юрка появился в приоткрытых воротах как в замедленной киносъёмке. Глаза красные, нос распух, чумазый и… без трусов.
Как появилась в сороковых годах в нашем общем дворе эта семья, я поняла много позднее, когда выросла и осознала своё место в этом мире. После войны в городе было множество людей эвакуированных с запада страны, которым пока не было, куда возвращаться. На их родине не было жилья, не было работы, еды. Разумеется, они всей душой стремились обратно, а пока что временно устраивались на работу в местах эвакуации. Отец и мать Юрки были инженерами, им нашлись должности в управлении по водопользованию в жарком Киргизстане, жильё в виде комнаты в общежитии, а, главное — получили продуктовые карточки. Одёжка явно с чужого плеча, постоянная озабоченность во взгляде, какой-то нездешний облик привлекали моё детское внимание и любопытство.
Юрке было года четыре. Тощий до прозрачности, с громадными светлыми глазами в пушистых белых ресницах он был насторожен и, в то же время, доверчиво откликался на ласку, обязательно изображал «спасибо» кивком головы и мгновенно исчезал, если получал какое-то лакомство от взрослых. А какие тогда были лакомства? Пряники из солоделой кукурузной муки грубого помола. Испекаемые моей бабушкой в печке, которая топилась слепленными из угольной пыли колобками, подрумяненные, растрескавшиеся по краям они были для нас, не знавших ничего лучшего, самым вкусным на свете, особенно, пока еще хранили печное тепло. Бабушка жалела Юрку и совала ему пряник, иной раз и украдкой. Он поднимал на неё свои глазищи, кивал и исчезал. Наверное, родители тоже ласкали сына, но я не припомню, чтобы это было прилюдно. Они работали с утра до ночи, часто уезжая на гидросооружения с проверками. В Киргизии рек мало, но много каналов, из которых распределялась вода на колхозные поля, её не всегда хватало, возникали конфликты, приходилось следить, улаживать ситуации. В отсутствие родителей Юрка прибивался к кому-нибудь из соседей. Так было и в этот раз. Присматривала за ним моя бабушка, папина мама
Стояла летняя жара, безветрие, сушь. Праздный народ спасался от этого в небольшом озере под горкой, где, в отличие от протекавшего через наш двор глубокого и бурного арыка-канала, вода была тёплой. Была в озере и вышка для прыжков, и так называемая водная станция, где по воскресеньям мы наблюдали любительские водные соревнования. А ещё там был «лягушатник» — мелкое место для малышни. Намочишь парусиновую наволочку, хлопнешь ею по воде, чтоб получился пузырь, зажмёшь отверстие рукой крепко-крепко, положишь на пузырь голову и, бултыхая ногами, плывёшь, пока воздух не сдуется. Потом всё с начала. У Юрки наволочки не было, а плавать хотелось, и он выклянчивал у кого-нибудь эту «снасть» во временное пользование. Но, давали редко и он, потихоньку, научился плавать и без наволочки, чем вскоре потряс нас всех. С воплем «Дывысь!» он бросался в воду и плыл по-собачьи, вытаращив глаза и поднимая уйму брызг! Много позже я поняла, что его семья была с Украины, когда в Киеве вдруг услышала это «Дывысь!» от такого же хлопчика и сразу вспомнила Юрку!
Плавал Юрка в трусах девчачьего покроя, стесняясь нас, девчонок. А трусы эти были особенными. Обязательно красные, выцветшие. И на попе непременно красовались какие-то буквы. Нет, это не был теперешний принт, так привычно распространенный в наши дни. Просто, из-за тогдашней нищеты, шились эти трусы из выцветших использованных ситцевых кумачовых лозунгов, с которыми взрослые ходили когда-то на первомайские и иные демонстрации. Старые лозунги стирали, пытаясь оттереть буквы. А буквы-то были нанесены смесью мела с клеем и отстирывались с большим трудом. Но, у Юркиной мамы не было возможностей сшить, или купить новые трусы. Выхода не было ещё и потому, что сын регулярно топил эти трусы в озере в азарте плавания! Потому, что резинок не было тоже, и от движений Юркиного маленького тела завязанные на верёвочку трусы соскальзывали и найти их в мутной воде удавалось не всегда! И поднимался Юрка в горку к нашему двору без трусов, стыдливо прикрывая «срам» ручонками. А поскольку в тот день мамы с папой не было дома, трусов больше не предвиделось. Да ещё кончились лозунги в кладовке АКБУРинского водоуправления, на задах которого располагался наш двор со служебными квартирами для сотрудников.
Покрытый пупырышками и красный от загара Юрка стоял в воротах, не решаясь войти, шмыгал носом и сопел. До вечера прятался он в сараюшке, и бабушка отнесла туда миску кукурузной каши, «аталы» по-узбекски. Потом наступил вечер, я уснула и не знала, где Юрка спал, а наутро застала бабушку за швейной машинкой. Юрка в моём стареньком платье вертелся нетерпеливо вокруг неё. Где бабушка нашла ситец для трусов, осталось тайной. Только новые трусики были ярко красного цвета и без букв! К вечеру вернулись Юркины родители, немножко побранили и немножко пошлёпали Юрку, а его мама принесла бабушке большую дыню! Очень сладкую! А на другой день мой папа что-то шёпотом выговаривал бабушке, слышались слова «хищение» и «посадят», и на несколько часов возникло чувство неопределенной тревоги.
Больше на озеро Юрка не ходил, а если и ходил, то сидел на берегу и мы брызгались в него водой. Семья исчезла также незаметно, как и появилась в нашем дворе. Я больше никогда о них не слышала. Я не помню имён и фамилий. А вот Юрку вижу даже иногда во сне. Детские воспоминания мне не в тягость. Я даже долгое время считала, что детство моё было счастливым. Было солнце, ласка бабушки и родителей, кукурузные пряники, озеро, смешные Юркины трусы с буквами,
«Дывысь!», и сам Юрка. Интересно, а Юрка теперешний, если жив, помнит что-то об этом времени?
